В недавнем выпуске «Мира мнений» («Правда Севера» за 25 июля) автор одного из писем, метко назвав трамвайно-рельсовую эпопею на Троицком «мероприятием, отдающим идиотизмом», задал недоуменный вопрос: «Кому мешают эти рельсы?» Однако, полагаю, он и сам (впрочем, как и многие читатели газеты) знает или по крайней мере догадывается, кому. Что же касается тех, кто не может ответить на вопрос, то для них, думаю, не будет лишним небольшой экскурс в историю.

Обращаясь к дореволюционному прошлому нашего города, сразу отмечу, что противники архангельского трамвая появились задолго до прокладки первых рельсов на Троицком проспекте. А возражали они вовсе не по какой-либо общественно значимой причине (например, заботясь о людях — мол, шум, грохот, загрязнение), а вследствие, как говорится, собственной материальной заинтересованности. И об этом не только знали практически все горожане, но и писали местные газеты.

Правда, последние далеко не всегда называли фамилии противников трамвая. Именно так поступала и ратовавшая за новый вид транспорта газета «Архангельск". Вновь уколоть оппонентов — на этот раз фельетоном «Трамвай и треска» (17. 04. 1912 г.) — ее побудила гневная тирада, произнесенная на заседании специальной («трамвайной») комиссии городской Думы: «Трамвай не нужен Архангельску! Я не желаю, чтобы грязный рабочий, сидящий вместе со мной в трамвае, запачкал треской мой изящный костюм!»

Эти слова принадлежали человеку, в фельетоне по имени не названному, но известному всему городу — брату одного из богатейших купцов. Даже те обстоятельства, что первый был дипломированным инженером, а второй — гласным (депутатом) Думы, не мешали братьям выступать против технического прогресса. Причина тому тоже была общеизвестна — они покровительствовали извозчичьему промыслу. И, безусловно, небескорыстно.

Предвидя, что с появлением конкурента доходы извозчиков (и, конечно, отчисления в их карманы) неизбежно и резко сократятся, братья предпринимали все в их силах возможное, чтобы воспрепятствовать этому. Когда же все их аргументы, что называется, были крыты, то один из братьев, будучи в гневе, и произнес упомянутую тираду. И тем самым дал повод корреспонденту газеты написать нижеприведенный фельетон:

«Умный инженер целый день был сам не свой. Он всеми фибрами души чувствовал, что с трамваем надвигается беда. Во что бы то ни стало нужно придумать убивающий довод против трамвая, разом опрокидывающий все расчеты и соображения. Нужно найти какие-нибудь особые условия, препятствующие устройству трамвая в Архангельске. Такие условия, каких нет в других городах.

Мутный взор инженера, бродившего со своими мыслями по городу, блуждал во все стороны, стремясь усмотреть что-либо особенно отличающее архангельскую жизнь от жизни других городов. Но ничего не находил...

В то время, как удрученный своею плохою изобретательностью инженер возвращался домой, кто-то мазнул чем-то мягким и мокрым ему по носу. И изящный нос почувствовал противный, но знакомый запах. Инженер оглянулся и его взор упал на грязного рабочего, несущего треску: «Треска! Родная треска! Ты выручила! Ведь в других городах нет трески!»

Инженер полез в карман за платком, чтобы обтереть нос, и обнаружил, что его костюм замаран той же треской. И взор его вновь просветлел: «А если заведут трамвай... тогда же каждый грязный рабочий будет марать мой изящный костюм треской! Эврика! Треска погубит трамвайный вопрос!..»

Когда на комиссии по окончании доклада о трамвае докладчик заявил, что в Архангельске нет условий, препятствующих устройству в нем трамвая, то инженер поднялся и воскликнул: «А треска!»

Собрание онемело. А инженер продолжил: «Разве я не имею права на то, чтобы грязный рабочий не пачкал в трамвае мой изящный костюм?..»

Публика была поражена изобретательным умом инженера и многие начали говорить о нем, как о кандидате в депутаты в 4-ю Государственную Думу...»

Возвратившись в наши дни, приходится констатировать, что спустя 90 лет противники трамвая все-таки победили — они нашли «особые условия, препятствующие» существованию этого вида транспорта почти во всем Архангельске. Условия, «каких нет в других городах».

Теперь же пришла очередь задать такой вопрос: «Кому мешают троллейбусы на Троицком?» И он резонен - ведь срок их появления на проспекте откладывается. А это влечет еще один вопрос: «Почему?» Желающих найти ответы на эти вопросы, видимо, следует отослать к вышеприведенному фельетону, точнее, к причине, подтолкнувшей его героя придумать «тресковый аргумент»...

«Правда Севера», 22.08.2003 г.

Комментируя вышепроцитированную заметку, поясню, что вышеупомянутый инженер принадлежал к известному тогда в Архангельске купеческому семейству Манаковых. И именно он стал «героем» ещё одной публикации тех лет — статьи под названием «Ночная ревизия»:

Пожалуй, самым скромно отмеченным юбилеем прошедшего лета было 85-летие архангельского трамвая, пуск первой линии которого состоялся 12 июня 1916 года. В тот день восемь новеньких вагонов, один за другим вышедших из ворот трамвайного парка, доставили почетных пассажиров — местное начальство и купечество — к зданию городской думы, где по случаю столь значительного для Архангельска события их уже ждали богато сервированные столы.

В час застолья никто из вкушавших не мог предположить, что вскоре кое-кто из них, а именно заведующий электротехническими предприятиями Константин Гаврилович Репин и председатель городской ревизионной комиссии Константин Николаевич Манаков станут участниками громкого конфликта, рассмотрению которого будут посвящены заседания думы и мирового суда. Протоколы этих заседаний сохранились до наших дней, но прежде чем познакомить с их содержанием, расскажу о событиях, предшествовавших конфликту.

Финансовые итоги первой недели работы трамвая оказались более чем приличными — ежедневная выручка превышала тысячу рублей. Власти, весьма обрадованные тем, что горожане намного чаще, чем предполагалось, пользуются трамваем, недолго думая, решили извлечь из их любви к новому виду транспорта дополнительный шедший в городскую казну доход.

Уже 17 июня дума спешно приняла постановление о повышении тарифов. Если в первые дни стоимость проезда от Архиерейской (Урицкого) улицы до здания думы (угол Полицейской - ныне ул. Свободы) составляла 7 копеек, то с 19 числа она увеличивалась до 10. Плата за проезд до «Красного Креста» (ныне ул. Суворова) поднималась с 10 до 15 копеек. Объяснение этому шагу, конечно же, нашлось — мол, тариф в 7 копеек для пассажиров очень неудобен, поэтому мы его округлили, а уж коль сделали это, то возникла необходимость изменить и другой тариф.

Поначалу власти радостно потирали руки, так как 19 июня с пассажиров было собрано почти 1949 рублей. Но затем сумма выручки стала резко уменьшаться и уже 22 числа составила лишь 1248 рублей. Казалось бы, нетрудно было догадаться, что рост платы разом отбил желание пользоваться трамваем у большей части горожан. Но власть предержащие вместо того, чтобы придти к такому выводу, стали подозревать коллектив трамвайщиков в нечестности и скрытии части выручки.

Однако домыслы домыслами, а фактов, их подтверждающих, не было. Поэтому городские управа и дума решили устроить внезапную проверку, но ей не суждено было случиться, так как председатель ревизионной комиссии думы Константин Манаков — брат одного из богатейших местных купцов — провел единоличную ревизию и причем самым скандальным образом.

28 июля он был приглашен на именины к купцам Калинину и Богданову. Отгостив у первого, Манаков пришел ко второму в шестом часу дня. Думаю, легко представить, в каком он был состоянии, когда около полуночи, покинув хлебосольных хозяев, оказался один на трамвайной остановке.

Ждать трамвай пришлось долго. Рассерженный этим обстоятельством Манаков, вспомнив о намеченной ревизии, решил провести ее немедленно и лично. Войдя в наконец-то подошедший вагон, он еще больше укрепился в своем решении, так как кондуктор потребовала с него плату за проезд.

Когда вагон остановился у трамвайной конторы, Манаков прямо с ее порога закричал: «Я кондукторов заставлю знать Константина Николаевича!» Еще пару минут повозмущавшись поведением кондукторов, «распустившихся и обнаглевших» настолько, что с него — Манакова! — требуют деньги, ревизор неуверенной походкой проследовал в помещение кассы и приказал предоставить сведения о числе проданных за день билетов.

Кассир Митюшин ответил, что не может этого сделать, ибо в его функции входит лишь сбор под расписку выручки. Такой ответ только усилил подозрения и Манаков, отобрав у Митюшина деньги и вытолкав его из кассы, дал указание всем находившимся в конторе служащим и кондукторам не покидать ее пределы. Сам же с помощью двоих почему-то вызвавших у него доверие конторщиков приступил к ревизии, в результате которой выяснилось, что сумма выручки точно соответствует количеству реализованных билетов.

Облегченно вздохнувшие трамвайщики тут же стали проситься домой — ведь уже шел второй час ночи. «Кто выйдет из конторы, завтра же будет уволен!» - ответил крайне раздосадованный итогом проверки ревизор. Понятно, что никто не хотел терять работу в суровое военное время, поэтому все покорно принялись исполнить новое приказание: ждать пока закончится еще одна — повторная — ревизия.

Однако среди находившихся в конторе все же оказался один смельчак — вагоновожатый Максимов, который уже давно должен был на своем вагоне развести по домам сослуживцев. Незаметно подобравшись к телефону, он звонком разбудил Репина и сообщил о происходившем в конторе.

Репин попросил Манакова к телефону, но тот заявил, что не находит нужным с ним разговаривать. Лишь после вторичной просьбы пьяный ревизор взял трубку. Поняв из протекавшего в грубых тонах разговора, что их начальник требует немедленно прекратить проверку, осмелевшие кондукторы вновь стали отпрашиваться, ссылаясь на то, что не ели с начала смены — с 2 часов дня.

Бросивший трубку Манаков, опять пригрозив увольнением, заявил, что сам голоден, ибо не был дома с раннего утра. Пересчет продолжился, но и он, конечно, окончился тем же результатом.

Тогда малость уже протрезвевший Манаков, чтобы хоть как-то оправдать свой ночной визит, принялся экзаменовать кондукторов. Сцена этого действа, безусловно, была весьма занятной — периодически засыпавший экзаменатор, в первые секунды очередного пробуждения непонимавший, где находится, и клевавшие носом экзаменуемые.

Издевательство над своими подчиненными прекратил прибывший в контору Константин Репин. Он, конечно, не оставил случившееся без последствий и днем 29 июля подал соответствующее заявление.

В понедельник, 1 августа, в 8 часов вечера под председательством городского головы В. Гувелякена началось экстренное заседание думы, на котором, кроме гласных (депутатов) присутствовало много любопытных. После оглашения заявления Репина о подробностях ночной ревизии рассказали кассир Митюшин, вагоновожатый Максимов, конторщики и кондукторы. Так, одна из них — кондуктор Шапошникова подтвердила, что «Манаков сел в вагон в пьяном виде, в измятом и испачканном котелке". В ответ Манаков заявил: «Показания Митюшина, что я у него вырвал деньги, показания Шапошниковой и всех лиц, бывших при моей ревизии, наглая ложь».

Тут же на помощь брату пришел гласный думы Христофор Манаков, хитро поставивший под сомнение слова Шапошниковой: «У нас есть правило, что в вагоны не впускаются лица в нетрезвом виде. Не думаю, что кондуктор это правило нарушила...» Затем он сказал: «Не вижу признаков обвинения — человек приехал, произвел ревизию, нашел, что все обстоит хорошо, и вдруг его обвиняют в тяжком преступлении».

После длительных дебатов на голосование был поставлен вопрос: «Имел или не имел право Манаков самолично проводить ревизию». Большинство — 24 против 14 — сказало «нет». Такой итог голосования вынудил Манакова признать, что он «поступил неправильно и желает извиниться перед Репиным, а в его лице и перед всем составом».

Однако Репину этого показалось мало и он, развивая успех, ответил, что готов принять извинения, но только при условии, что дума в будущем оградит его предприятия от подобных ревизий. Услышав эти слова, Манаков заявил, что в таком случае он уходит с поста председателя комиссии.

И тут ему нанес удар давний недруг — гласный думы Н. Старцев, предложивший принять постановление, выражающее Манакову неодобрение и освобождающее его от обязанностей председателя и члена ревизионной комиссии. Уставшие от словопрений гласные — а было уже около полуночи — большинством 20 против 16 поддержали предложение Старцева.

Но и на этом история не закончилась — вскоре Репин подал иск на Манакова мировому судье. На состоявшемся 8 октября заседании присутствовали истец, свидетели и адвокат И. Галецкий. Сам же обвиняемый на заседание демонстративно не явился.

Заслушав выступления сторон и показания трамвайных служащих, судья Д. Ежов признал «Константина Николаевича Манакова виновным в появлении в публичном месте в пьяном виде и определил наказание в 7 суток ареста без замены штрафом».

Столь печальный для ревизора финал и резкие заявления Репина о недопустимости каких-либо ревизий заставили городские управу и думу отказаться от замысла проведения проверки архангельского трамвая. Отложим до лучшего времени, — решили они.

Однако для них лучшее время так и не пришло — вскоре наступил революционный 1917 год, а затем и лихолетье гражданской войны. Понятно, что неоднократно менявшимся в тот период в Архангельске властям было не до трамвайных ревизий. Но это вовсе не означало, что их не беспокоили проблемы общественного транспорта. Наоборот, все, кто стоял в те годы у власти — и белые, и красные — в меру тогда весьма ограниченных возможностей заботились о дальнейшем развитии трамвая.

Именно поэтому в 1917-1920 годах открылось трамвайное движение в Соломбале, затем были проложены рельсы до 6-й версты (ныне 3-й лесозавод). В зимнее же время вагоны по речному льду бегали как через Кузнечиху, так и на левый берег Северной Двины — к железнодорожному вокзалу.

Этим работам была дана высокая оценка на проходившей в Москве в декабре 1922 года Первой всероссийской трамвайной конференции. Особенно на ней было отмечено, что «Архангельск является единственным городом в России, в котором трамвайное движение совершенно не прерывалось в годы революции, мировой и гражданской войн».

На высоте оказался Архангельск и по показателям обслуживания населения — например, в 1920 году он был одним из первых как по абсолютному числу перевезенных пассажиров, так и по числу поездок на одного жителя. На конференции был отмечен и тот факт, что в начале 20-х архангельский трамвай отличался дешевизной тарифов — они по сравнению с петроградскими и московскими были ниже в два-три раза. Все вышеперечисленное позволило конференции констатировать, что «Архангельск по состоянию трамвайного хозяйства занимает одно из первых места в РСФСР». К процитированному от себя только добавлю, что такую оценку архангельский трамвай получил благодаря самоотверженности своего коллектива, трудовой настрой и ритм которого в ту суровую пору даже на один день не смогло нарушить ничто — ни революции, ни смены власти, ни войны, не говоря уж об описанной выше ночной ревизии.

И ещё одна заметка той поры — «Забытый юбилей»:

Прошедшее недавно празднование Дня города по времени совпало с юбилеем, о котором городские власти забыли или, скорее всего, не пожелали вспомнить. Я говорю об исполнившемся 25 июня 90-летии архангельского трамвая, который был для горожан больше, чем вид транспорта. Потому что являлся, пожалуй, единственным его брендом — все-таки самый северный в мире трамвай.

Наверняка заметят: «Сколько можно говорить об ушедшем в прошлое трамвае? Ведь что сделано, то сделано». Не спорю, сделано. Но как? Очень некрасиво и неуважительно по отношению к нескольким поколениям тех, кто на нем работал и им пользовался. И, безусловно, к тем, кто в условиях Первой мировой войны нашел средства и желание дать Архангельску трамвай.

Наиболее наглядно неуважительность проявилась в том, как закрывали последний маршрут — южный. Закрывали под заведомо обманным предлогом: «Движение временно приостановлено». И вскоре дали команду разбирать пути. Неужели нельзя было по-человечески уважительно отнестись к истории трамвая да и к истории города в целом? То есть вписать в нее день, когда в последний рейс торжественно проводили бы последний вагон и тем самым отдали бы должное труженику архангельских дорог.

Но сделали спешно, так как приближалось время вступления в силу закона о монетизации льгот, и тогда главный аргумент в пользу закрытия (убытки от провоза льготников) вскоре мог исчезнуть.

Однако еще более неуважительным стал акт сожжения вагонов в бывшем трамвайном парке, о чем в свое время сообщала «Правда Севера». Это было не просто уничтожение, а символическое сожжение целой главы из истории Архангельска. А о том, что творилось в тот момент в душах тех, кто десятилетиями отработал на трамвае и остался без работы, конечно, как всегда, никто не подумал.