В последние годы неоднократно приходилось слышать утверждение, что в советские времена молодому человеку, не являвшемуся членом ВЛКСМ, был закрыт путь в вузы. Не спорю, видимо, в такой престижный столичный вуз, как МГИМО, некомсомолец тогда действительно не имел шансов поступить, однако, что касается архангельских институтов 70-80-х годов, например, АЛТИ, то справедливости ради надо заметить, что при зачислении в него никто не обращал внимания на соответствующий пункт анкеты.

Именно так случилось и со мной, некомсомольцем, без проблем поступившим в АЛТИ и благополучно его закончившим. Могу так заявить, потому что моя комсомольская «беспартийность» никак не сказалась на оценках, не отразилась на распределении (что тогда особенно было важно), не воспрепятствовала по окончанию учебы на военной кафедре получить офицерское звание. И более того, как это ни покажется удивительным, она не помешала мне поработать хотя и на самой низшей, но все же комсомольской должности. Правда, не по своей воле...

Думаю, те, кто помнит студенческую жизнь той поры, знают, что желающего занять любую должность (например, старосты, профорга или комсорга группы) найти было практически невозможно. На собраниях от подобной общественной нагрузки все по очереди открещивались («Только не меня!»), и в конце концов выбирали того, кто уже «тянул» другую или отсутствовал.

Так сложилось, что в нашей группе необходимость проведения собрания с «выборной» повесткой вновь возникла сразу же после первой сессии, когда её не преодолевший комсорг «вылетел» из института. Не берусь в точности сказать, что случилось на собрании, так как был на больничном, но смело могу утверждать, что оно происходило по вышеописанному сценарию. Именно поэтому комсоргом был выбран... я — как мне потом заявили, хорошо справившийся с первой общественной нагрузкой — обязанностями политинформатора группы.

Оказалось, что никто из комсомольцев, ни присутствовавший на собрании секретарь факультетского комитета ВЛКСМ, ни куратор группы даже и не вспомнили о моей «беспартийности». Поэтому, когда после выхода на учебу я был вызван в институтский комитет комсомола, мои разъяснения неподдельно изумили:

— Как? Разве ты не ...

— Да, не ...

— Ладно, не беда, — сказал посерьезневший комсомольский работник. — Справишься, поможем. А в комсомол примем...

Он вручил мне какие-то бумаги и штамп, с помощью которого при сборе членских взносов я должен был в комсомольских билетах ставить отметку «Уплачено».

— Да, чуть не забыл, — услышал вдогонку. — Вот бланк заявления о приеме и устав — изучай, на днях примем...

Нельзя сказать, что неожиданно свалившаяся на меня нагрузка была тяжёлой — собрать и сдать копеечные членские взносы особого труда не составляло. В этом, собственно говоря, и заключались тогда обязанности комсорга.

Что же касается вступления в ВЛКСМ, то напутствовавший меня на комсорговскую деятельность комсомольский работник сразу же о нем забыл. Не вспоминал он о моей «беспартийности» даже тогда, когда я приносил собранные членские взносы.

Впрочем, встречаться с ним мне пришлось лишь один семестр, так как вторая сессия для нашей группы оказалась роковой. После исключения почти половины студентов ее расформировали, оставшихся, в том числе и меня, распределили по другим группам. На этом моя комсомольская «карьера» и оборвалась.

В последующие четыре года работники институтского комитета комсомола время от времени — как правило, накануне каких-либо дат или съездов — вспоминали о существовании среди студентов некомсомольцев и в очередной раз вручали им бланки заявлений и уставы. Но проходила дата и свойственный комсомолу тех лет формализм давал о себе знать — о приёме опять надолго забывали...

К тексту этой давней заметки добавлю, что комсорг группы, в которой я учился со второго курса, время от времени проводил нравоучительные беседы: «Ведь ты политинформатор, так хорошо учишься, а в передовом отряде советской молодёжи не состоишь. Почему?..» Далее следовали такие же высокопарные фразы. И при этом он, часто прогуливавший занятия, брал у меня конспекты — чтобы переписать тексты лекций. Однажды с возвратом долго тянул и накануне сессии пришлось идти в общежитие. Застал его мертвецки пьяным. Едва привёл в чувство, он с трудом пробормотал: «Что, вступать пришёл?» Отвечать было бесполезно — он опять отключился. Я забрал с этажерки конспект и покинул захрапевшего комсомольского вожака, имевшего, кстати, «незалежную» фамилию, оканчивающуюся на «-юк».

Добавлю ещё такой факт. Моя соседка по дому в Соломбале, учившаяся в ГПТУ, тоже не хотела вступать в ВЛКСМ. Но всё же была сагитирована. И до получения комсомольского билета оставалось совсем немного — явиться в Соломбальский райком ВЛКСМ, который в 1970-х годах размещался в здании райисполкома. Явиться, чтобы райкомовские деятели взглянули на неё и утвердили решение училищного комитета. И не одна, а с подругой, пришедшей по той же причине.

Постучались, открыли дверь, а там — хохот и чаепитие. Недовольные райкомовцы (все — девицы) сказали: "Подождите, не видите что ли — мы заняты...» Что ж, пришлось ждать. Пятнадцать минут, двадцать... полчаса... почти час... А за дверями всё тот же хохот. «Да пошли они со своим комсомолом!» — сказала моя соседка подруге. И ушли сами... навсегда. И так и не оказались (как и я) в одних рядах вот с этими «убеждёнными» и «идейными» комсомольцами:

Кстати, одна из тех, увлёкшихся тогда чаепитием секретарей Соломбальского райкома комсомола. теперь образцово верующий человек и даже стала «Достоянием Севера». А о своей былой комсомольской «убеждённости» вряд ли вспоминает. Что ж, понятно — другие времена...
______________________________________________________

Предыдущий пост - ГЭС, сообща построенная